Главная русская книга. О «Войне и мире» Л. Н. Толстого - Вячеслав Николаевич Курицын

Михайловны, Пьер целует графу руку. Наблюдатели из числа впечатлительных ожидают, что это включит в уже почти мертвом графе какое-то прощальное движение. Нет: «Ни рука, ни один мускул лица графа не дрогнули». Пьер садится, а граф смотрит на то место, «где находилось лицо Пьера, в то время как он стоял». Граф смотрел на Пьера, пока тот подходил, но было неясно, видит ли он его, а сейчас становится понятно, что не видит: второе обманутое ожидание. Вдруг отец начинает издавать непонятные звуки, не к Пьеру ли он обращается… нет, опытный слуга определяет, что граф хочет перевернуться на другой бок, вовсе не Пьер ему нужен: третье обманутое ожидание, атака-откат.

Пьер бросается помочь перевернуть, одна рука графа беспомощно завалилась назад, и он сделал напрасное усилие, чтобы перетащить ее.

Заметил ли граф тот взгляд ужаса, с которым Пьер смотрел на эту безжизненную руку, или какая другая мысль промелькнула в его умирающей голове в эту минуту, но он посмотрел на непослушную руку, на выражение ужаса в лице Пьера, опять на руку, и на лице его явилась так не шедшая к его чертам слабая, страдальческая улыбка, выражавшая как бы насмешку над своим собственным бессилием —

эта великолепная насмешка означает, что контакт отца с сыном состоялся. По странной касательной — но нам ли, пока живым, судить о такого рода контакте. В этой сцене во время службы слуга придерживает в пальцах правой руки графа свечу, а Пьер позже пытается креститься рукой, в которой одновременно держит свечу: тоже рифма, странная, но важная связь.

В кино, конечно, всего этого богатства содержания не передать, темно, плохо видно, акцентировать смысл сложно. В результате у англичан и американцев граф вымученно-счастливо улыбается самому факту прощального явления сына; советские авторы вновь пытаются воспроизвести всю конструкцию, даже и усложнив ее — граф тут вместо Пьера смотрит в какой-то момент на его портрет.

Даже в этой главе, сосредоточенной вокруг неподвижного тела, находится место для возвратно-поступательности: на заднем плане князь Василий и княжна Катишь Мамонтова ненадолго покидают спальню и возвращаются в нее. Более того, перемещается и сам неподвижный граф. До сих пор он располагался в кресле, но его переносят в кровать, а учитывая, что большая комната разделена колоннами и аркой, граф тоже передвигается как бы в другое помещение. Нашлось место и для линий напряжения в молчащей толпе: одна из княжон не может смотреть на Пьера без смеха, Катишь на Друбецкую — без злобы, князь Василий демонстрирует набожность, одновременно испытывая некоторую враждебность ко всем окружающим («„Ежели вы не понимаете этих чувств, то тем хуже для вас“, казалось, говорило его лицо»).

Многое остается за кадром. 1–1-XXI

а)

Старого графа в последний раз мы видим вместе с Пьером, в момент их парадоксального контакта. Из спальни, из зоны смерти, Пьер и Анна Михайловна, преодолев короткий шлюз приемной, где при их появлении замолкают Катишь и князь Василий (рифма с дверью, захлопнутой в 1–1-XIX), выходят в несколько ирреальную жизнь, в маленькую круглую гостиную, где около стола собрались, чтобы подкрепить свои силы, все бывшие в эту ночь в доме графа Безухова. Призрачная молчаливая сцена. Отсюда Пьер проваливается в детское воспоминание: во время балов в доме графа он

любил сидеть в этой маленькой зеркальной и наблюдать, как дамы в бальных туалетах, бриллиантах и жемчугах на голых плечах, проходя через эту комнату, оглядывали себя в ярко освещенные зеркала, несколько раз повторявшие их отражения.

Зеркала, не так давно допущенные в книжку, хлынули бриллиантами. Среди отражающихся дам наверняка были любовницы отца, так что перед нами — продолжение сюжета с портретами Пьера и Екатерины, продление «рифмы», только Пьер здесь маленький (впрочем, у Толстого не указано, какого возраста Пьер изображен на портрете), а любовницы — безымянные и почти бестелесные.

«Пьер не стал есть, хотя ему и очень хотелось»: реальность попыталась прорваться, Пьер отразил попытку. Но у реальности есть козыри посильнее, она бьет дуплетом: скандал и потасовка.

Причем не сразу и не до конца понятно, что происходит. Мы включаемся в спор между Друбецкой и Катишь, когда они обсуждают, нужно ли сейчас консультироваться с графом о неких бумагах. Анна Михайловна резонно настаивает, что умирающему не до того. Читатель может вспомнить, что князь Василий и Катишь планировали выше убедить умирающего графа отменить завещание в пользу Пьера, получается, что Катишь именно это и хочет сейчас сделать, но не абсурден ли такой план? Безухов в беспамятстве; с другой стороны, будь он в сознании, то скорее подтвердил бы права Пьера, а не наоборот (князь Василий надеялся в черновике, что «ежели граф не может говорить, он знаками может показать, что желает уничтожить это завещание», то есть предполагалось удачно протрактовать знаки). С третьей стороны, неясно, как Анна Михайловна отследила за кадром судьбу портфеля, почему Катишь не нашла способа сделать вид, что портфеля вовсе не существует, что в нем нет именно этой бумаги… Толстым, в общем, этот момент прописан невнятно, интерпретаторы его проясняют каждый на свой манер. У американцев вообще нет конфликта: слуга по знаку умирающего графа вручает Пьеру шкатулку с завещанием. В спектакле Друбецкая застает злодеев, перебирающих документы, и вмешивается; у англичан застает Катишь выходящей с бумагами из спальни и тоже, ясное дело, вмешивается. Советский фильм оставляет толстовскую неясность — можно, как и при чтении книги, лишь догадываться, как вышло, что две степенные женщины рвут друг у друга портфель.

Так или иначе, есть наглядный конфликт: женщины рвут портфель (рифма к перетягиванию шляпы Пьером и генералом в 1–1-V). Князь Василий убеждает их отдать дело в его авторитетные руки, но за соседней дверью есть более авторитетный мужчина. Из спальни выбегает одна из княжон и сообщает, что мужчина этот умер.

Пьер не зря повернул тумблер, поцеловал отца, тот включился, умер в нужный момент — заставил Катишь разжать в ужасе руки: портфель упал и достался Анне Михайловне.

В 1–1-XXI люди по-прежнему много «входят-выходят», в финале кн. Друбецкая повела Пьера в темную гостиную, где и объявила, что завещание еще не вскрыто, но наложит, будучи вскрытым, на Пьера серьезные обязанности. Этот отрезок «пути Пьера» завершается выразительной параллелью с отцом, только смыслы ловко переставлены: темная гостиная, ослепительный свет в конце туннеля для Безухова-старшего, а для сына — ослепительное богатство.

б)

Не только момент обнародования завещания остался за кадром, но и момент смерти старого графа. Такой важный момент — смерть. В черновике эта тема решалась еще более радикально. Поговорив с отцом (в черновике он